Рождественка, 11с2, 1731-32, арх. П. М. Еропкин, ок. 1790, 1890-е, арх. С. У. Соловьев, Д. П. Сухов
В парадном дворе, за металлической оградой и фонтаном, играет красками Архитектурный институт, в прошлом — дворец графа Ивана Воронцова и кабинет-министра Артемия Волынского. Под одеждой 1890-х скрываются палаты первой половины XVIII века.
Вельможа времен Анны Иоанновны
В 1731 году архитектор Петр Еропкин строит палаты для своего друга-царедворца. Через год двухэтажный дом Волынского уже готов «под кровлю». Еще один, мансардный этаж, не достроят. Или, возможно, он сгорит во время Троицкого пожара (1737). Позади — просторный сад, спускающийся к реке Неглинная.
Фото 2
Хозяин представляется одним из самых ярких, противоречивых людей XVIII века, так что одни потомки видели в Артемии Волынском героя, другие – неудавшегося временщика. Умный вельможа с омерзительным характером стал кабинет-министром Анны Иоанновны при помощи всесильного Бирона, но вскоре начал проводить собственную политику и обсуждать с друзьями проект преобразований. Тогда фаворит на коленях умолил царицу умертвить Артемия Петровича. Вчерашнему министру вырвали язык, отсекли руку, а потом и голову. А на соседней плахе погиб его друг — архитектор Еропкин.
Врага Бирона стали считать патриотом, который поднял голос против «засилья иноземцев» при аннинском дворе, почти через столетие Рылеев посвятил Волынскому стихотворную «думу», Лажечников — роман «Ледяной дом».
Потом опубликовали документы, оказалось, что фигурант — взяточник и редкий самодур (хотя казнили его не за это), но вместе с тем — один из немногих в тот момент вельмож-интеллектуалов: собрал нумизматическую коллекцию, «зачитал» и не вернул гору книг из библиотеки Академии наук. Дело Волынского вошло в историю как пример брутальной и неправосудной расправы.
При Воронцовых
Вельможа не дожил четырех месяцев до смерти Анны и падения Бирона. Еще через год пришла к власти Елизавета Петровна, не подписавшая ни одного смертного приговора. «Веселая царица» была троюродной сестрой детям Волынского и, конечно, возвратила их из ссылки. В 1747 году дочь и наследница казненного вышла замуж за Ивана Воронцова – из той семьи, которая помогла Елизавете получить престол. Трем братьям дадут графский титул.
Ивана Илларионовича уважали за неподкупную честность. Правда, он был самым малозаметным в семье — брат канцлера Российской империи Михаила Воронцова, губернатора-грабителя Романа Воронцова по прозвищу «Роман — большой карман» и дядюшка княгини Дашковой, которая нам подарила букву «ё» (женщина во главе Академии наук… в XVIII веке!).
А еще Иван Воронцов — отец крестного отца Пушкина.
В усадьбе было раздольно и весело. На обоих берегах Неглинной раскинулся французский парк с оранжереями, беседками, фонтанами, прудами. Владение, похожее на сельское поместье, достигало фантастических размеров и примерно соответствовало двум современным кварталам между Петровкой и Рождественкой. Как сообщают, к старому двору Волынского присовокупили до 40 мелких участков.
Главный дом при Воронцовых перестроили, в разных работах фигурируют разные даты. В ГИКЭ речь идет о времени около 1790 года (пишут также про 1770-е, даже о 1759). Неясен и автор проекта. Возможно, это дружный с Воронцовым Карл Бланк, называют также имя Николая Львова. Дом-дворец довели до трех этажей, нижний этаж отделали рустом. Шестиколонный коринфский портик украсил фасад.
Вокруг были хозяйственные постройки, дома для гостей и прислуги, а здания по Кузнецкому Мосту сдали торговцам-французам. Сад к западу от дворца спускался к речке двумя ярусами, их разделяла подпорная стена с лестницами. На верхней террасе находился регулярный французский парк, на нижней — иррегулярный английский и два пруда.
В 1793 году наследники Ивана Воронцова продали по частям всю эту «латифундию». Угол Рождественки и Сандуновского переулка — там, где теперь 2-й корпус МАРХИ и правый флигель — перешел в руки отставного Московского почт-директора Бориса Пестеля (1800 год): это был дедушка декабриста. Весь остальной участок между Кузнецким Мостом, Рождественкой, рекой Неглинная и Сандуновским переулком (около половины всей усадьбы) купила полковница Ирина Бекетова. Сын ее, Платон Петрович, был одним из лучших книгоиздателей начала XIX века. Бекетовская типография находилась на месте будущего углового дома Третьяковых, книжная лавка — на месте пассажа Сан-Галли.
В 1809 году Бекетовы продают свою усадьбу по частям.
Медико-хирургическая академия
Большую часть владенья (без домов по Кузнецкому Мосту) приобрела казна для Московского филиала Медико-хирургической академии. В тот же день был куплен и участок Бориса Пестеля.
Рядом с военными врачами занимались фармацевты и ветеринары. Внизу находилась столовая и часть классов, на втором этаже — канцелярия, классы и «музей натуральной истории». Львиную долю экспонатов собрал и подарил музею товарищ Джеймса Кука по второму кругосветному плаванию. Третий этаж и часть флигелей занимали студенческие дортуары. Завтрашние врачи были вчерашними семинаристами. Жили они довольно скромно.
«Завтрак состоял из фунта ситного хлеба и стакана сбитня, на обед полагались щи, каша и кусок жареного мяса. На рождество угощали гусем, на масленицу — ватрушками. На ужин давали щи и кашу».
«В коридорах и сенях возле кадок с квасом и водой для питья были поставлены медные котлы для испражнения мочи».
Учащиеся все-таки устраивали кутежи, скрипичные концерты и ухаживали за модистками с Кузнецкого Моста.
К 1832 году из стен академии вышло 972 врача. Тут обучались и повивальные бабки, а в 1829 году окончила курс первая женщина-стоматолог.
В 1812 году, когда академия уехала в эвакуацию, во дворце останавливался Стендаль. При французах Рождественка не горела.
К первому набору студентов (1809 год) принадлежал Михаил Достоевский. Позже отец писателя служил в Бородинском полку. Ветеран войны с Наполеоном выслужил дворянство, купил небольшое имение и был убит собственными крепостными.
Клиники
В 1844 или 45 году Московское отделение Медико-хирургической академии слили с медицинским факультетом Университета и провели капитальный ремонт. Двусветный зал разбили на этажи, уничтожили парадные Воронцовские лестницы.
Теперь во дворце располагались университетские клиники: терапевтическая, хирургическая и акушерская (всего 150 или 200 коек). Позавчерашние гостиные, вчерашние аудитории превратились в палаты. Как пишет современник,
«эти превосходные клиники могут быть поставлены в число первоклассных европейских учреждений подобного рода».
В январе 1877 года здесь скончался известный писатель-народник Александр Левитов — автор книги «Московские норы и трущобы». Пристрастившись к алкоголю, Александр Иванович вел жизнь своих героев и погиб из-за пяти рублей (чтобы добыть их, вышел из дому в легком пальто в зимнюю стужу — и простуда унесла писательскую жизнь прежде, чем это сделал ее «конкурент», туберкулез).
Здесь работали светила русской медицины: Иноземцев, Захарьин, Склифосовский, Остроумов, Снегирев. Среди студентов, проходивших практику, был Чехов, который, по одной из версий, встретил среди профессоров «Человека в футляре».
В графском саду культивировали целебные травы для занятий по фармакогнозии.
В Строгановском училище
В конце 80-х клиники начали переезжать на Девичье поле. На месте сада Волынского и Воронцовых выросло здание Госбанка. Графский дворец заняло Строгановское училище технического рисования, переехавшее из «дома Фамусова» (1890). Соседство клерков и художников нетрудно объяснить: и те и другие относились к министерству финансов, которое приобрело участок.
Старый дворец в 1890-х был отремонтирован (арх. Сергей Соловьев и Дмитрий Сухов) и, наконец, обрел нынешний облик, потеряв немодные колонны. Их место заняли майоликовые панно работы Строгановских мастеров.
Первый этаж украсили медальоны с четырьмя скульптурными портретами.
Это ученый и художник французского Возрождения Бернар Палисси («отец» цветной глазури), не нуждающиеся в представлении Бенвенуто Челлини и Микеланджело Буонаротти и, наконец, французский изобретатель времен Наполеона Жозеф Мари Жаккар — он сконструировал автоматический шелкоткацкий станок. Училище все-таки было промышленным! Искусство для искусства культивировали на Мясницкой, а тут растили скорее прикладников. Как бы сказали в наши дни, дизайнеров.
Вход обрамляют таблички с именами других художников и архитекторов. А рядом почему-то водрузили градусник в человеческий рост (исчез в середине XX века). Ниши на третьем этаже украсили вазонами, и их пропажу можно датировать по фотографиям: на снимке 1929 года вазы есть, а на панораме 1930 — уже нет.
Под надписью «Строгановское училище» (теперь — «Архитектурный институт») была еще одна, над самым входом, где теперь лишь белая филенка: «Музей».
Открытый всем и каждому Художественно-промышленный музей Александра III считался грозным конкурентом Исторического музея. Среди восьми тысяч экспонатов были не только древние иконы, русское шитье, мебель, хрусталь, изразцы, ювелирка, но и мировое искусство, начиная с Древнего Египта. Музейную жемчужину — дальневосточную коллекцию — подарил Строгановке Константин Семенович Попов, создатель пассажа на Кузнецком Мосту.
Бывали в этом здании и светские рауты с великими князьями.
Что же касается училища как такового, с ним связаны имена таких деятелей искусства, как Михаил Врубель, Константин Коровин, Николай Андреев, Федор Шехтель, Лев Кекушев и многие другие.
В вечерних классах Строгановки училась сестра Чехова, Мария Павловна. В подготовительном классе — Маяковский. Наверное, обезглавленный Волынский удивился бы, узнав, какую разношерстную компанию талантов связала с его палатами судьба.
Среди выпускников были такие уникумы, как нижегородский крестьянин-сирота Иван Орлов, который изобрел «радужную печать» для защиты банкнот и акций от подделок, запатентовал изобретение, заработал на нем чуть ли не миллион, вышел в помещики. Потеряв именье после революции, Орлов снова занялся купюрами, в Гознаке.
В 1890-х по сторонам от дворца выстроили заново правый и перестроили левый флигели, а в 1914 году возвели «новый корпус».
А потом — буря!
1921 год. В нетопленом общежитии ВХУТЕМАСа на Рождественке (в каком конкретно здании?) живет «председатель земного шара» гениальный поэт-безумец Велимир Хлебников.
От ВХУТЕМАСа к МАРХИ
В дореволюционной Москве было два высших художественных заведения — МУЖВЗ на Мясницкой и Строгановка. В 1918 году их переименовали в Первые и Вторые свободные художественные мастерские. В 1920 году оба института слили и велели называть ВХУТЕМАСом. В 1926 в Москву пришла уродливая аббревиатура ВХУТЕИН. Наконец, в 1930 году ВХУТЕИН разбили натрое. Людей и вековые учреждения тасовали, как колоду карт.
Уже в 20-х на Рождественке располагалось архитектурное отделение, так что родословную МАРХИ надо вести с тех времен. В 1930 году отделение превратилось в самостоятельный Архитектурно-строительный институт. Чехарда с переименованиями продолжалась: в течение трех следующих лет вуз менял имена пять раз: АСИ, ВАСИ, АКИ, опять АСИ и, наконец МАИ (Московский Архитектурный институт, 1933 год). И только в 1970 году, чтобы не путать архитекторов и авиастроителей, создали современную аббревиатуру.
Об отношении к учебе в 1930-х есть свидетельство студента того времени: администрация боролась с молодежными переработками, в шесть вечера комендант обходил здание и тушил свет. Студенты прятались, чтобы потом тихонько зажечь лампы и вернуться к проектам.
В 40-х все организовали по-военному: весь институт стал батальоном, курсы — ротами, а группы — взводами. Среди студентов-архитекторов было немало героев в гимнастерках. Погибшим посвятили памятник во дворе.
Коровники в амурах и УШАЦЪ
Именно в 1940-х родился институтский «мем» — УШАЦЪ. 1 сентября студент первого курса выбрал себе парту и написал на ней свою фамилию (естественно без твердого знака). Студенты захотели сбить с толку товарища и подписали так все остальные парты. «УШАЦЪ» разошелся по институту и по миру. Пишут, что эту надпись видели на Эвересте, не говоря уже об Эйфелевых и Пизанских башнях.
В 50-х институт пережил борьбу с «архитектурными излишествами», и в его недрах родился трогательный проект «надстройки» Воронцовского дворца (как здорово, что не сбылось!)
Впрочем, со стороны двора все же застроили пространство между боковыми крыльями. Внутри отреставрировали Красный зал 1900-х. Некоторые фрагменты интерьеров восходят к XVIII веку. На первом этаже найдена даже кладка 1730-х с белокаменными деталями.
Последние переделки относятся к 2000 году: появился мансардный этаж.
Среди студентов был Андрей Вознесенский, который написал ставшие знаменитыми стихи «Пожар в архитектурном» по следам реального события, когда в пламени сгинули дипломные проекты (1957 год).
Прощай, архитектура!
Пылайте широко
Коровники в амурах,
Райклубы в рококо.
Окончив институт, Андрей Андреевич перегорел и порвал с зодчеством, хотя в процессе обучения пылал и взгромождал «Ночь» Микеланджело на фронтон музыкального павильона (это была курсовая работа). У Вознесенского есть только один осуществленный архитектурный замысел, зато в соавторстве с Зурабом Церетели — памятник русско-грузинской дружбе (получивший прозвание «Вертикальный шашлык»).
Через двадцать лет после Вознесенского в этом институте училась будущая рок-звезда. Андрей Макаревич прославился среди однокашников тем, что один на весь курс получил две пятерки на вступительных экзаменах по рисунку. Что, кстати, говорит о лютой строгости экзаменаторов.
В МАРХИ учился каждый третий советский архитектор. Они строили и прекрасное метро, и отвратительные блочные коробки. Хотя — как сказать? Люди-то были счастливы, когда из коммуналок и полуподвалов заезжали в эти дома.
© Дмитрий Линдер. Перепечатка текстов с linder.moscow без разрешения автора не допускается.