Большая Дмитровка, 4/2, 1813, 1822, 1897, 1905, арх. А. Ф. Мейснер, 1995-2002, арх. Ю.Н. Шевардяев, П.Ю. Андреев, А.В. Маслов, В.Н. Ковшель
У Спаса в Копье
За сохранившимся фасадом доходного дома графа Ностица построили Новую сцену Большого театра. Сооружение получилось двуликое: старый дом смотрит на Большую Дмитровку, новая сцена — на площадку рядом с Большим театром и коротенький Копьевский переулок.
Он назывался Спасским, а потом — Копьевским, по древнему храму Спаса в Копье. Нет достоверных объяснений этому «Копью»: церковному урочищу четыре века, все замело песком времени. Церковь, известная с 1621 года, стояла между Большим театром и Новой сценой — примерно там, где теперь начинается пологая лестница с фонарями.
Шатровый храм с приделами Рождества Богородицы и Святителя Николая выстроен в камне в первой половине XVII столетия. При Бонапарте был разграблен, в 1817 году — снесен из-за «малоприходства» (там оставалось только три двора). Кирпич пошел на ремонт Чудова монастыря, святыни перенесли в храмы Георгиевской обители, все это век спустя тоже разрушили.
Очарованье старины осталось только на рисунке XVIII века:
Пушкинский «Демон»
Слева от древнего каменного шатра, окнами на Большую Дмитровку, стоял послепожарный дом князей Голицыных. Богатый барин из Симбирска Петр Киндяков купил усадьбу (1825 год) и передал ее по наследству чаровнице-дочери. Екатерина Петровна вышла замуж за друга Пушкина — Раевского (1834).
Александр Николаевич — сын знаменитого героя 1812 года — по легенде, был одним из мальчиков-подростков, которые плечом к плечу с генералом-отцом возглавили атаку в бою под Салтановкой. Сестрой этих детей была княгиня Мария Волконская, которая поехала в Сибирь к мужу-декабристу и стала героиней поэмы Некрасова. Прадедом молодых Раевских был Михаил Ломоносов.
В Одессе Александр Раевский спорил с Александром Пушкиным за благосклонность Елизаветы Воронцовой, что не мешало тезкам быть друзьями.
Об этом друге Пушкин напишет стихи «Ангел», «Демон» и, предположительно, «Коварность». Как сообщал об Александре Николаевиче родной отец,
«я ищу в нем проявления любви, чувствительности и не нахожу их. Он не рассуждает, а спорит, и чем более он не прав, тем его тон становится неприятнее, до грубости… У него ум наизнанку… Я думаю, что он не верит в любовь, так как сам ее не испытывает…»
Похоже, этот нигилизм притягивал поэта!
Печальны были наши встречи:
Его улыбка, чудный взгляд,
Его язвительные речи
Вливали в душу хладный яд.
Неистощимой клеветою
Он провиденье искушал;
Он звал прекрасное мечтою;
Он вдохновенье презирал;
Со временем дружба сошла на нет, но, как предполагают пушкинисты, Александр Сергеевич побывал в середине 1830-х у Раевских, в особняке на Большой Дмитровке.
Судьба, смеясь над нигилистом, отрицающим любовь, отняла у него и горячо любимую жену, и единственную дочь. Обе скончались совсем молодыми, а усадьба старика перешла к зятю, графу Ивану Ностицу..
В доходный дом Ностица встроены стены, помнящие Пушкина.
Качалов и его друзья
Пара высоких корпусов выросла здесь на рубеже столетий. Строительство вел архитектор Александр Мейснер (1897, 1905 годы). Одно здание, полностью уничтоженное в 1995 году, смотрело на Большой театр, а другое выходило на Большую Дмитровку — его фасад остался цел. В центральную часть фасадной стены входят остатки двухэтажного дома начала XIX века, где жили Раевские. Однако весь декор — моложе, создан Мейснером: гербовые щиты, необарочное лепное кружево, решетки на балконах. Смотрите, какой изысканный узор!
Квартиры с потолками под пять метров были рассчитаны на состоятельных людей. В «приличном» доме рядом с театрами селилось много актеров-звезд: Москвин, Леонидов, Яблочкина, Горский, Вишневский, Качалов.
Об этой беззаботной жизни писал в мемуарах сын Василия Качалова — Вадим Шверубович. Василий Иванович жил открытым домом от получки до получки: все растрачивал, подкармливая толпы маленьких актеров, отчего Москвин назвал его квартиру «Бубновским бесплатным трактиром».
Это была еще и репетиционная площадка артиста-гения. Кухарка уволилась с перепугу:
«сумасшедший хозяин сам с собой по ночам разговаривает на разные голоса, смеется, плачет, скулит по-собачьи».
Качалов выходил в одной пижаме к домашним и вопрошал: «Во что я одет?»
«По тому, как он ходит, как садится, как держит голову, руки, мы должны были определить, что на нем — фрак ли, мундир, николаевская шинель или испанский плащ».
Одним из гостей сердобольной семьи стал революционер Бауман, за которым охотилась полиция. Однако большевик забыл пароль, поэтому жена Качалова не пустила незнакомца на порог. Нина Николаевна чувствовала, что гонит на мороз не провокатора, а настоящего Баумана, но по-иному было нельзя. Измучившись, она связалась с революционерами, те стали, наперегонки с полицией, искать в городе Николая Эрнестовича, нашли его в извозчичьем трактире и шепнули на ухо пароль, после чего тот вновь пошел к Качаловым и играл в «охоту на тигров» с их маленьким сыном.
Драгоценности давай!
Когда же Бауманы победили, всем Качаловым пришлось несладко. В революционный год живущая в этом здании артистка Александра Яблочкина… мирно спит под чепчиком, в своей постели. Сон так приятен, просыпаться неохота, но кто-то трясет даму… В нос бьет перегар. Раскрыв глаза, актриса видит вдруг две жутких полупьяных рожи:
— Драгоценности давай!
Сонная Александра Александровна тянет руку к прекрасной шкатулке, глаза у солдат революции округляются, сияют ярче бриллиантов… Яблочкина вновь бросается в объятия Морфея.
— Какой кошмар! Да как это возможно?!, — на другой день причитают собратья-артисты.
— Ой! Я забыла сказать, что в картонной красивой коробочке были бутафорские украшения под золото и алмазы. Цена им грош!
За выступленья платили натурой. Однажды балетмейстер-реформатор Александр Горский заболел и слег. Тут подоспел гонорар: кроме мешка с мукой — французская булка с икоркой и водка в бутылке из-под одеколона (сухой закон никто не отменял!). Съев бутерброд и хряпнув стопку, Горский от радостного потрясенья выздоровел и помчался через площадь на репетицию «Лебединого озера».
В советское время
Актеры после уплотнений продолжали квартировать на старом месте. Яблочкина, как гласит мемориальная доска, жила тут с 1906 по 1964 год (то есть до смерти). Тем не менее, в расстрельных списках почти все погибшие далеки от искусства. Казненных — целых девять человек: у дома, надо думать, было огромное население. Пятиметровый потолок позволял некоторым расширить свою площадь: делали жилые антресоли. Над четырьмя основными этажами были еще надстройки с двухэтажными квартирами.
Между обоими корпусами находился внутренний двор, в который вела арка со стороны Копьевского переулка. Во дворике кипели игры. Однако дети театральных деятелей чувствовали себя чужими на этом празднике жизни: их после школы вместо гулянья заставляли музицировать.
Занавес имени Зураба Церетели
Советский двор сделался новым зрительным залом. Восточный корпус дома был снесен до основания. Я не смог разыскать даже хорошей фотографии этой постройки, хотя она погибла только тридцать лет назад и выходила на Театральную площадь!
Фасадному зданию, где жили Яблочкина и Качалов, повезло больше: от него осталась, минимум, фасадная стена и, может быть, часть внутренних.
Снос прошел в 1995 году, в 1996-97 началось строительство. Новая сцена Большого театра открылась в 2002 году «Снегурочкой» Римского-Корсакова. Потолки расписали по мотивам работ Бакста, занавес создан по эскизу Церетели. Обивку кресел сделали не бордовой, а зеленой, зато люстра — как на исторической сцене Большого театра.
Задний фасад и портик с театральными масками на капителях выполнены таким образом, чтоб встроить здание в ансамбль театральной площади, и все же результат выглядит довольно невыразительно.
Мистификация
А что здесь было до Наполеонова пожара, после которого был создан самый древний пласт в слоеном пироге «дом № 4/2 по Большой Дмитровке»?
Недостоверный, зато сочный, жизненный рассказ видим в историко-биографическом очерке «Жизнь Василия Травникова» (Владислав Ходасевич).
«На Большой Дмитровке, насупротив Георгиевского монастыря, стоял деревянный одноэтажный дом со светелкой, принадлежавший лекарю Оттону Ивановичу Гилюсу — обрусевшему шведу. То был сутулый сумрачный человек с лысиной во всю голову… Практика у него была небольшая — не потому, что он плохо лечил, а потому, что имел неприятнейшую привычку говорить больным правду. Вся Москва знала его историю с помещиком Козляиновым, у которого левая сторона была разбита параличом и которому Гилюс напрямик объявил, что ему остается недели две жизни; в ответ на это больной нашел в себе силу правой ногой дать лекарю такого тумака в живот, что тот отлетел на другой конец комнаты. С тех пор ему осталось лечить только мелких чиновников, мещан да дворовых, но и тех смущало убранство его кабинета… в углу, где надо бы быть иконам, стоял скелет. Гилюс, впрочем, не слишком любил лечить — он посвящал свое время чтению и сам работал над большим сочинением, в котором намеревался доказать научно невозможность бытия Божия».
Сумрачный доктор чуть не стал тестем одаренного новатора-поэта Василия Травникова, архив которого «открыл» Владислав Ходасевич. Он зачитал биографию в феврале 1936 года на литературном вечере в Париже. Слушатели были в восторге, появился отклик в прессе, и Ходасевича начали поздравлять с крупным открытием в истории литературы.
Эксперты были очень смущены, когда Владислав Фелицианович признался, что он сфабриковал поэта Травникова вместе со всей его биографией. По-видимому, колоритный доктор Гилюс тоже выдуман поэтом.
Однако «Жизнь Василия Травникова» написана так жизненно, что мистификацию приняли как факт некоторые современные краеведы. Созданный Ходасевичем докторский домик с мезонином помещают на место усадьбы Раевских-Ностица.
© Дмитрий Линдер. Перепечатка текстов с linder.moscow без разрешения автора не допускается.