Петровский бульвар, 16/27, 14, 1820, 1875, 1928-31, арх. И. А. Фомин
Конец бульвара, до угла с Петровкой, занимает группа зданий в стиле конструктивизм. Первый фасад — оранжевый, с квадратными окнами (Страстной бульвар, 14). Далее — синий с горизонтальными окнами и самый протяженный — розовый, с узкими вертикальными «бойницами», все это дом № 16/27, доходящий до перекрестка.
На углу золотится надпись «Венский дом Wiener Haus». Теперь это бизнес-центр. Двор превратился в ресторанный дворик с декоративными яблонями.
Вначале был монастырь
В нынешнем виде все эти постройки в стиле конструктивизм появились в 1928-31 годах (архитектор Иван Фомин). Однако угловое здание 16/27 было тогда лишь перелицовано, в его основе лежит дом, созданный в 1820 и перестроенный в 1875 году. До революции владение у Петровских ворот принадлежало Высоко-Петровскому монастырю.
Обитель получила эти земли еще в 1699 году. Там появился конюшенный двор и другие службы. После того как была сломана городская стена и разбиты бульвары владение на бойком месте сделалось доходным, монастырь сдавал дом в аренду.
«С Тихого Дона»
К 1870-м в угловом здании располагалась гостиница «Петровская». Известно, что в конце 1880-х здесь жил доктор Сергей Голоушев, в прошлом революционер-народник. Сергей Сергеевич получил и второе, художественное образование, и стал известен как живописец и театральный критик. Публиковался он под псевдонимом Сергей Глаголь.
В 1917 году Глаголь (то есть Голоушев) написал путевые очерки «С Тихого Дона» — естественно, там были казаки, политика и революция. Сами заметки видели немногие, но их заглавие не было тайной. И когда Шолохов написал «Тихий Дон», завистники стали шептать, что настоящий автор эпопеи — это Голоушев, покойник-де бесстыдно обворован.
Дом Мельникова
Прежде, чем переехать в знаменитый особняк в Кривоарбатском переулке, зодчий-авангардист жил тут, так что и здание на Петровских воротах с полным правом может именоваться «домом Мельникова». Константин Степанович провел в нем десять лет (1919-29), и проект дома на Арбате был разработан здесь. Мельников жил на втором этаже, в коммуналке, и полукруглая комната архитектора, с пятью окнами, выходила прямо на угол Петровки и бульвара. Нет, не ищите этих окон! И они, и коммунальная квартира исчезли в ходе реконструкции, которую провел Иван Фомин к 1931 году.
В частном советском вузе
Кроме квартир, в доме работал институт, и этот институт был… частным. Да, в СССР!
С 1920 по 1933 год существовал «Государственный электромашиностроительный институт им. Я. Ф. Каган-Шабшая» (ГЭМИКШ). Почему мы зовем вуз частным, раз он «государственный»? Потому что от государства он не получал ни гроша. На деле институт являлся собственным проектом инженера Якова Каган-Шабшая (который здесь и жил, по адресу «Страстной бульвар, 14»).
Институт был «заточен» на подготовку узкого специалиста. Обучение длилось всего два года. Два дня в неделю шли теоретические занятия, четыре дня — заводская практика. Зарплаты поступали от завода — в вузовскую кассу, откуда покрывались расходы института, а все оставшиеся деньги шли студентам как стипендия. Сам Яков Фабианович отдавал своему детищу почти всю инженерную зарплату, которую получал в тресте.
Так что создатель частного вуза был не дельцом, а подвижником. Вот как объяснял Каган-Шабшай свое кредо:
— Сейчас в России не такой момент, чтобы тратить время на пятигодичное обучение… Нам нужны узкие специалисты, нам нужно быстро восстанавливать промышленность, пополнять поредевшие кадры технических специалистов, чтобы все они умели все делать своими руками лучше любого рабочего!
Финансовая независимость нужна была Каган-Шабшаю для того, чтобы отстоять свою линию. Когда Наркомпрос решил закрыть институт (1928), его создатель смог дойти до Сталина и во время личной встречи доказал: институт каждый год выпускает 150 инженеров-электротехников, работают они не хуже, чем выпускники МВТУ, а обучение не стоит государству ни копейки.
Вплоть до 1933 года удавалось отражать все наскоки бюрократов. А потом институт все-таки закрыли…
Преподавали здесь такие звезды, как физик, академик Петр Лазарев, математик, будущий академик Михаил Лаврентьев, а также Мстислав Келдыш, который станет одним из отцов космонавтики и президентом Академии наук.
От МЭИНСа к МАТИ
В 1933 году аудитории ГЭМИКШа перешли к Институту связи (МЭИНС). Здания полностью принадлежали институту: квартир после фоминской реконструкции здесь не осталось.
В 1947 году эти дома передали МАТИ (Московский авиационно-технический институт им. Циолковского). Другая половина института находилась за Яузскими воротами.
Авиационный вуз работал здесь до 1996 года.
Выпускники вспоминают
На углу Страстного и Петровки был вход в вестибюль с кафельным полом и вахтерским столиком. По деревянной лестнице студенты поднимались на второй этаж и попадали в коридор, в начале которого отворялась дверь в самую главную комнату — буфет-столовую, где можно было получить суп с тараканами. Особенно везучим попадалась даже пара насекомых.
«Нормальный студент безропотно откладывал несчастного утопленника на бортик тарелки и продолжал уплетать калории».
Поблизости находились ректорат с деканатом и аудитории МАТИ, где читали лекции разные колоритные персонажи.
«Была еще математичка-алкоголичка (постоянно курила “Беломор”), вела семинары, и мужичок по “Матану”, который обеими руками одновременно рисовал одинаковые окружности на доске… На кафедре химии работала Марьяна Николаевна, то ли внучка, то ли правнучка писателя Толстого. Ходила с двумя палками, и каждый раз из дома и домой ее возили на такси за счет МАТИ».
Знакомясь с новой группой авиастроителей, преподаватель Шавкат Гатауллин никогда не забывал предупредить, что его отчество Лутфуллович, а не «Люфтгайкович» и не «Люфтваффович». Студенты изощрялись и за глаза звали математика «Луфтулкович», «Лютуевич» или «Лю-Тьфуевич», хотя он никогда не лютовал, был добрейшей души человеком.
Мастер против мата
В лаборатории одной из кафедр трудился интеллигентный сварщик Жора, который вознамерился истребить мат. Каждое матерное слово стоило пять копеек (это процентов десять плотного обеда с тараканами). Проштрафившийся опускал монетку в банку с прорезью. Когда банка наполнялась, вся лаборатория делила эти пятаки и тратила их на пиво.
Прекрасная затея кончилась внезапно и бесславно.
«В один прекрасный день Жора, срезая горелкой верхнюю крышку, нечаянно сплавил толстый верхний слой пятачков, за что алчущие глотки на него сильно обиделись, покрыли специалиста не менее толстым слоем критики и отказались участвовать в воспитательной акции».
© Дмитрий Линдер. Перепечатка текстов с linder.moscow без разрешения автора не допускается.